Ahha-yea.

On the edge a windowsill. Ponders his maker ponders his will.
To the street below he just ain't nothing.
But he's got a great view and he sinks the needle deep. Yeah.
Whoa, can't touch the bottom.
In too deep, yeah. Uh-huh. Can't touch the bottom.

Ooh, on the edge of a know-nothing town. Feeling quite superior the age had come.
To the sky above he just ain't nothing.
But he's got a great view and he sinks the burning mask deep. Yeah.
Ooh, can't touch the bottom.
In too deep, yeah. Uh-huh. Can't touch the bottom. In too deep.
Ohh. Ohh.
Oww.

On the edge of a Christmas clean love.
Young virgin down from heaven, ohh, visiting hell.
To the man above her she just ain't nothing.
And she doesn't like the view.
She doesn't like the view.
But he sinks himself deep. Oh, can't touch the bottom.
In too deep, yeah. Uh-huh. Can't touch the bottom. Can't touch the bottom.
Deep yeah.
Oh. Yeah the bottom. Yeah. Wo.

Край подоконника. Он в мыслях о Творце.
Пути Господни неисповедимы…
Для улицы внизу Он — не ничто!
Он все решил, и он вонзил иглу
так глубоко — достать не может дна…

Он на краю бесчувственного града.
И чувствует себя, как небожитель…
И ЭТО возвращается к нему…
Для неба наверху Он — не ничто!
Горящий нож желания терзает…
Так глубоко — достать не может дна…
Да, слишком глубоко…
 

В конце любви, рождественски-прекрасной,
Святая Дева посещает Ад.
Для человека наверху Она, конечно,
не вовсе уж пустое место.
И Ей не нравятся его стремленья, но
он топит сам себя все глубже, глубже…
Так, что достать уже не сможет дна.