Три недели назад Pearl Jam играли концерт, который вполне мог оказаться их последним, по крайней мере в обозримом будущем. Аллан Джонс смог побывать на этом концерте и в этом эксклюзивном интервью говорит с Эдди Веддером о смерти Курта Кобэйна, трудностях и давлении на знаменитостей, которые не хотят быть таковыми и как огромная значимость музыканта для слишком большого количества людей может разрывать на куски.

"Знаете, - голос Эдди напоминает хриплый дрожащий шепот, - Я всегда думал, что уйду первым".
Я вынужден был замолчать. Тишина повисла надолго, стало настолько тихо, что я слышал как бьется мое сердце - ничего не значащий пульс. Эдди уставился в пол, будто ища какие-то тайны в голом камне. Тишина заставляла нервничать. "Я не знаю почему я так думал, - наконец произносит он, - Просто казалось, что так случится. Ну, мы не общались близко, я не могу сказать, что я знал его лично, совсем нет. Но почему-то я чувствую абсолютную неправильность моего пребывания здесь, без него. Так трудно поверить, что его больше нет. Я говорю так, как будто он вроде до сих пор здесь, понимаете? Я не могу с этим никак разобраться. В этом нет смысла.

Я помню, когда до меня дошли слухи, что он серьезно заболел в Риме - я даже не врубился тогда что это была попытка самоубийства - я был в Сиэтле. Вышел купить себе что-нибудь поесть и увидел заголовки. Что он был в коме. Я просто охренел от ужаса. Я вернулся домой и сделал несколько телефонных звонков, пытался разузнать, что там, блядь, на самом деле происходит. Потом стал бродить по дому и заплакал. Ходил и говорил: просто не уходи, man, просто не уходи. Просто думал: если он уйдет, я объебался.

 - Где вы были когда узнали, что он убил себя?

- В отеле в Washinghton D.C. В комнате, которую разнес по кусочкам, - голос Эдди опять срывается, он замолкает. Опять повисает напряженная, потусторонняя тишина. Так мы просидели какое-то время, молча, никто из нас не торопился что-то говорить.В комнате жарко. К тому же я чувствовал себя очень усталым и уже туго соображал, как вдруг, внезапно Эдди с силой пихнул ногой стул. Тот, завертевшись, с грандиозным грохотом врезался в стену - я тут же обрел утраченное внимание."Fuck it fucking all" - прошипел Эдди с невероятной страстью, и я не знал, что он собирается сделать теперь. "Знаешь, все эти люди, man. Все те, что с такой готовностью выстроились в ряд, чтобы констатировать, что его смерть была такой ебано неизбежной... Что ж, если смерть была неизбежной для него, она будет неизбежна и для меня, если это все будет продолжаться.

Поэтому наш недавний концерт может стать, блядь, последним ВООБЩЕ, я так себя ощущаю. Смерть Курта все поменяла. Я не знаю смогу ли я продолжать заниматься всем этим.

Просто знаешь, такие люди как он или я, в такой ситуации, ситуации "рок-звезд", просто не могут быть настоящими... Это противоречие. Мы уже не можем быть просто людьми, которые просто пишут НАСТОЯЩИЕ песни. Нам нужно соответствовать ожиданиям миллионов людей. А мы не можем. И тут вдобавок появляется циничная чертова пресса и средства массовой информации. Да пошло все на..., пошли они! Все время они сомневаются в твоей ебаной честности. Чего бы ты не утверждал, чего бы ты не делал, они думают, что это трюк. Они все твердо верят, что это какая-то ебаная игра. Потому что они привыкли мыслить таким образом, они привыкли. Вот что они думают: ебаная игра... Они настолько привыкли врать, что не могут определить, что на самом деле правда, а что ей не является. И когда появляется кто-нибудь, кто пытается быть настоящим, они, блядь, не видят никакой разницы.
Поэтому когда ты говоришь: "Нет, я в вашу чертову игру не играю, я не с вами, я выхожу... Я этого не делал и не имел в виду. Здесь не было того, что вы утверждали", они все равно считают, что ты до сих пор часть этого дерьма. Они просто не могут принять данность - ты не хочешь быть его частью, что ты никогда и не участвовал в этом. Они просто уверены, что это очередная уловка, трюк. Какой-то чертов трюк. И это настолько трудно для того, кто просто пытается быть честным. So fuck it."

Эдди перевел дыхание, и я буквально почувствовал, как от него волнами исходит сильнейшая усталость и что-то похожее на истерику. Мне подумалось, не разговаривает ли он сам с собой, как вдруг он продолжает.

"И еще одно, - голос Эдди поднялся до крика и я вздрогнул, - Мы никогда об этом не разговаривали, но вы где-то упоминали, что несмотря на то, что мы оба были очень разными людьми, возможно у нас с Куртом было много общего. У нас в чем-то похожая молодость; да, то, что случилось с нашими семьями и прочее дерьмо. Мне кажется, это и проявляется, когда мы писали наши песни, определенно. Иногда есть некое сходство. Но есть и еще один момент, который делает наши ситуации еще больше похожими – то, каким образом люди отвечали, реагировали на наше творчество, на то, что мы сочиняли и играли; да, внимание к нашим песням.

И я думаю, что быть может для нас обоих было самым настоящим шоком, когда мы узнали, что столько людей проходит через то же самое, что и мы. Вернее, они настолько хорошо понимали о чем мы пытались сказать нашими песнями! А мне казалось, что с таким дерьмом только Курту и таким как я приходится иметь дело. Потому что мы писали музыку на самом деле для себя. Потом, совершенно неожиданно, появляются все эти люди, которые проводят свои параллели, ассоциируют себя с песнями, и ты внезапно оказываешься на месте чертова "рупора поколения" Можете себе вообразить?!" - кричит Эдди.
"Рупора... поколения"- продолжает он, и я не уверен, считает ли Эдди это печальным, ужасным или слишком смешным, чтобы выражать словами. "Я тебе говорю, man - его голос стал спокойней, но я чувствую, что не надолго - Когда вышла наша первая запись, я был поражен количеством людей, которые соотносили себя каким-то образом с песнями. Например "Alive", столько людей соотносила себя через нее со смертью. Так же как другие пропускали через себя "Black", песню о смерти любви и невероятное множество людей соотносила себя с темой самоубийства через "Jeremy". Что за письма я получал относительно этих песен, некоторые из них были поистине пугающими, и страшными.

И это настолько чертовски странно. Ты сочиняешь про это дерьмо и неожиданно ты уже "рупор чертова поколения" - Эдди смеется и это горький, страшный смех, в котором нет ничего смешного. "Просто подумай, - продолжает он, - Ведь то поколение, которое выбрало таких, как Курт или я своим "рупором" - это ведь должно быть довольно ебнутое, конченое поколение, тебе так не кажется? То есть, это поколение должно бы быть на самом деле конченым, да, совершенно ебанутым, несчастным и конченым".

Мы находимся в подсобных помещениях Paramount Theatre, сидя в заброшенной раздевалке, затерянной в исполинском уродстве Madison Square Garden’ского комплекса развлечений. Через пару часов Pearl Jam отыграет свой последний концерт в текущем этапе их американского тура. Девять дней назад Курт Кобэйн был найден в Сиэтле с простреленной головой.

"Я не знаю, каким образом мы смогли выдержать всю последнюю неделю", - продолжает Эдди, протащив железное кресло по выбеленному полу комнаты. Принимая во внимание обстановку, мы вполне могли казаться двумя пациентами, ожидающими какого-то не очень приятного лечения.
"Было очень херово, man, - устало говорит Эдди, - Очень херово. В силу ряда причин, я не хотел продолжать тур и смерть Курта являлась одной из этих причин. Но мы все-таки решили играть, вытерпеть еще неделю и забыться на время".

Голос Веддера пропитан пылью и известняком, измотанный, едва слышный. Этот хрип говорил сам за себя - виски и много сигарет в 4 утра. И слушая этот голос, я чувствовал, как настроение Эдди странно колебалось между слабостью и яростью. Одновременно, он казался невероятно усталым и напряженно готовым для какого-то действия, физического заявления, что, несмотря на бремя отчаяния и ужаса из-за событий последних нескольких дней и того явного воздействия, которые они оказали на личность Эдди, он еще не собирается сдаваться и проигрывать бой.

И наблюдая за тем, как стремительно меняются настроения Эдди, от болезненного самоанализа до взрывных выплесков живого, безудержного гнева, складывается впечатление, что наблюдаешь за надвигающейся грозой посреди летних небес. Одну минуту Эдди говорит приглушенным, срывающимся шепотом, в следующее мгновение он кричит в полный голос, яростно декламирует, выражается. Одну минуту он, согнувшись, сидит на стуле, маленький, съежившийся, отстраненный, с каждой секундой становясь еще более отрешенным и далеким, в следующий миг "фитиль" догорел и разные вещи разлетаются по комнате. Будет грандиозным приуменьшением характеризовать его теперешнее состояние как яростное.

Конечно, я ожидал чего-то подобного. Как только до меня дошла ужасная весть о самоубийстве Курта Кобэйна, я сразу же подумал об Эдди и том, как он справляется. Им полагалась (по мнению или желанию вездесущей прессы) быть врагами, великими соперниками. Это была крайне выгодная и удобная вражда двух новых супер звезд Американской рок сцены. Но повстречавшись с Эдди год назад в Лондоне, я искренне поверил в то, что он был выше всей этой газетной грязи, хотя я не мог с уверенностью говорить за Курта, который в общем-то мог на самом деле иметь ввиду все горькие и оскорбительные слова которые он когда-либо говорил о Peal Jam. Курт, как мне казалось, мог быть достаточно безапелляционным.

"Много чего было сказано, но на самом деле это ровным счетом не имеет никакого значения, - говорит Эдди, размышляя вслух. И мне кажется, у него возникали другие мысли, у него было время подумать над тем, что он говорил... Ну, в общем, есть человек, которого мы оба знали, который неожиданно сказал мне, что Курт много обо мне выспрашивал, как раз того, который мне и рассказал об этом. И я подумал - это же здорово! Словно камень с души упал. Просто про нас писали СТОЛЬКО дерьма. Да, и мы разговаривали, да разговаривали пару раз. И в последний раз, Курт неожиданно выдал целую речь и открыто сказал, что уважает то что я делал и делаю, и понял сам, что говорит искренне.

Это, - вдруг вспоминает Эдди, - было на церемонии MTV Awards."Tears of Heaven" играла на фоне, все медленно танцевали. На следующее утро я пошел на пляж заниматься серфингом и вспоминал насколько хорошим был тот миг и мне вдруг подумалось, "Fuck, если бы мы только так не боялись один другого". Потому что мы проходили тогда сквозь очень похожее дерьмо. Если бы нам удалось нормально поговорить, мы могли бы помочь друг другу".

В декабре, Melody Maker фактически пытался свести Эдди и Курта вместе. У нас была идея какой-нибудь рождественской кавер-версии. Вообразите наше удивление, когда нам сообщили, что, несмотря на все статьи и репортажи о взаимной ненависти и несовместимости, сначала Эдди, а потом и Курт дали свое согласие. К сожалению, журнал Time опубликовал очередную статью, которая усугубила непонимание. Сейчас все это кажется слишком тривиальным, чтобы пересказывать в деталях.

В то самое время, Nirvana и Pearl Jam должны были играть на одной площадке MTV на Пирсе 48 в Сиэтле для международного предновогоднего эфира. The Breeders и Cypress Hill тоже были приглашены, и это должно было быть своего рода официальным примирением между Nirvana и Pearl Jam после официальной затяжной вражды.

За день до концерта Pearl Jam объявили, что они не смогут играть. Официальной причиной было заявлено то, что Эдди потерял голос и, вообще, был в ужасном состоянии. Разговаривая за сценой с фотографом MM Стивом Гулликом, Стоун Госсард, который объявился на Пирсе 48 для того чтобы поджемовать с Cypress Hill, сказал, что Эдди был "тяжело болен".

Неизбежно, сразу появились люди, которые стали сомневаться.

"Я НА САМОМ деле был чертовски болен, - говорит мне Эдди, - И это правда. Мы только что закончили тур, потом мы отыграли еще три концерта в Сиэтле и я там едва держался. Нагрузка была сумасшедшая. После концертов, меня поджидали люди с инвалидной коляской и прочим дерьмом. Музыка, которую мы играем, очень много из тебя вытягивает, практически ничего не остается.

Я через это прошел, и я понял, что это такое. Ты возвращаешься из тура домой, и полностью снимаешь с себя всю защитную реакцию на что бы то ни было. Это как в боксе, когда ты перестаешь защищаться за 30 секунд до конца раунда и получаешь удар, когда меньше всего ожидаешь.И мне дали в лицо очень сильно. Я был fucked up. И потом, звонят они и говорят: " Тебе, может, станет лучше ко вторнику? Можешь сделать это? Можешь сделать то? Можешь отыграть концерт"?  И я чувствовал себя как дерьмо, и пел был бы как дерьмо, а мы знали, что очень много людей придет посмотреть как мы играем, а звучало бы все очень дерьмово. Поэтому я просто сказал нет, и это все вылилось в грандиозный скандал". Далее

By Alan Jones for Melody Maker.
Перевод Михаил Наконечный 2006 г.